Красная книга жалоб и предложений [entries|friends|calendar] Катерина Коттонен [ userinfo | livejournal userinfo ] [ calendar | livejournal calendar ]

Куда ветер дует [ Friday 13 Apr 2012 | 1:25 am ] [ mood | accomplished ] Это моё весеннее видео, это моё обещание мне, затравка, попытка раздразнить, сдвинуть, свести, замкнуть время и отказать ему в течении. Здесь пока холодно и я пока не умею почти ничего из того, что хочу (а хочу я — всё), но куртка варёной джинсы вместо кольчуги висит за белой дверью, светает уже в пять часов, толкает вперёд беспокойство в крови, и хочется нового или хочется вечного. На длинном мосту через морской пролив больше ветер не злой, призраки будущих рыбаков занимают места на месяц вперёд. Я предчувствую жару и зелёный горошек, ночные походы на пляж, отовсюду и всегда — музыку. Почки и паруса, белые кеды, жажду жизни, сбитые в кровь ладони. Серые горстки снега и сквозняк, последние дни шерстяного шарфа, зов приключений. Ещё, это обещание той, которая больше всех любит "Дорс". Время чиркает двумя стрелками по циферблату, пока проносится мимо, и мы с тобой уже не виделись гораздо дольше, чем мне сперва кажется. Но я приеду. Мне, в общем, и нет других вариантов. Но ты приезжай тоже — у меня столько сокровищ в этом городе и столько неосуществлённых чудес, что нам точно найдётся занятие. Это напоминание мне о том, что будет. И о том, что надо сделать, чтоб это было. Что фонтан можно заткнуть, но из колодца нужно черпать, чтобы он оставался чистым. Что я, оказывается, уязвима — а возможно, даже и смертна, — и если последнее не до конца страшно, то первое до конца неприятно; и хочется уверенности в этих частях себя, хочется твёрдости, настойчивости этих ног, в которых таятся ещё не пройденные вёрсты. И, наконец, это ниткой на руку намотанная мысль о том, что не стоит воспринимать вещи настолько всерьёз. Особенно — себя. 2 +

Калашный ряд [ Thursday 12 Apr 2012 | 11:48 pm ] [ mood | full ] К свиным головам отношение особое — слишком часто они встречались в детстве на рынках, подвешенные сзади на крюк, безъязыкие и с синими печатями на розовом воске ушей. Это было немного страшно, но больше интересно. Ни какое другое животное не присутствовало в мясных отделах, вотчине запачканных кровью длинных белых фартуков, тесаков и колод, — ни какое другое животное не присутствовало так явно. Говядина, ало-красная, с костью, очень мало походит на корову. Телятина не мычит. Баранина не покрыта белой шерстью завитками. Но свиная голова непременно висела сзади и чуть справа, в моём представлении — как декорация, потому как, что там можно есть, я не представляла. (Мне было лет пять, цыган Яшка, живший в низком синем доме с той стороны улицы, зарезал свинью и предлагал соседям свежее мясо. Мама купила язык, приготовила — он стал серым — и предлагала попробовать. Мне хотелось визжать поросёнком и не видеть этот изгибавшийся, неожиданно большой кусок чего-то живого и мёртвого, от чего трудно было оторвать взгляд.) "Повелитель мух" Голдинга начинается обманчиво просто. Это впечатление усугубляется тем, что ты сознаешь: имеешь дело со знаменитой книгой, о которой ты слышал задолго до того, как сумел взять её в руки. Отрывки из текста мелькали в моих школьных учебниках английского, на протяжение лет все вокруг понимающе мычали при одном упоминании названия. Потом увлекает тьма сюжета. Потом начинают происходить события, угадывавшиеся по запаху, в жестах и криках, но не содержавшиеся в предыдущих главах — не то чтобы предсказуемые, не то чтобы непредвиденные, но камень с горы может упасть влево или вправо, туда или сюда, и всей цепочки не предусмотреть, хотя удивляться окажется некогда. Два эпизода стилистически отличны от основной массы текста: галлюцинация Саймона (о, какой прекрасный, прекрасный, чудовищный и увлекательный эпизод!) и самая концовка книги, когда появляются взрослые и происходит резкая смена масштаба: то, что было борьбою насмерть, злыми насмешками, подлостью, пыткой, становится детской игрой, и все герои оказываются подчёркнуто маленькими, и на них будто бы смотришь сверху. Тогда же, в финале, роман избавляется от одного главного героя и возвращается к изначальному общему повествованию. Если разбирать и анализировать, то Голдинг написал библейскую аллегорию, с райским островом, грехопадением (вот эти слова: "...The sow staggered her way ahead of them, bleeding and mad, and the hunters followed wedded to her in lust, excited by long chase and the dropped blood", "The sow collapsed under them and they were heavy and fulfilled upon her" — could it be any more obvious?), дьяволом — и все эти составляющие оказываются исключительно производными от деятельности человека. Что-то бросается в глаза при чтении, но, думаю, весь роман можно долго и сладостно разбирать по косточкам, недаром его так любят включать в академические программы. Только даже так "Повелитель мух" — очень хорошая книга. Кроме Библии, у Голдинга имеется названная отсылка к "Коралловому острову" Баллантайна (и, соответственно, — "Робинзону" Дефо), и опирается автор, в том числе, на "Сердце тьмы" Конрада, роман Верна "Два года каникул" — те произведения, с которыми был бы знаком предполагаемый читатель. Я, увы, пока их не знаю, так что думаю про других потерянных мальчишек, у Барри, и про другой тропический остров, на который упал самолёт, — из сериала "Остаться в живых". И ещё, немного, думаю об этом: "Вывеска… кровью налитые буквы / Гласят — зеленная, — знаю, тут / Вместо капусты и вместо брюквы / Мёртвые головы продают". PIG'S HEAD. OCTOBER 1, 2011. FIONNBHARR Ó SÚILLEABHÁIN / FLICKR +

Архипелаг [ Wednesday 11 Apr 2012 | 9:43 pm ] [ mood | optimistic ] Здравствуй! Прости, что я так долго молчала — мне всё казалось, что нужно сделать запланированное, вычеркнуть все пункты, записанные на тонком листе в клетку, и тогда я смогу выдохнуть, сесть, вспомнить о тебе по-настоящему и написать письмо. Только, на смену тем пунктам постоянно приходят другие. Мне казалось, что наступит весна и уж тогда, вместе с нею, я вернусь к тебе, и буду звенеть и смеяться, и стану нести великолепную солнечную чушь. Только, календарная весна настала полтора месяца назад, а действительная — не спешит. И я пережёвываю назначенные тебе слова, пока они не потеряют всякий вкус и не окажутся тем, чем становятся после своей смерти книги: серой бумагой. Прости. Вот, наконец, я говорю. Ты слышишь? Я полтора месяца живу на новом месте. Это место действительно совсем новое — в квартире ещё не до конца выветрился сладковато-кислый запах ремонта, а под окнами, во дворе, ездят разноцветные тракторы, укладчики, нагруженные микроавтобусы. Готовят мощение, изгороди, сад, пытаются успеть до той самой весны, которая не желает прийти. Чуть дальше, где уже построена детская площадка, вместе с качелями (но слишком низкими для нас с тобой) и "лазалками", по утрам выгуливают мелочь в цветных комбинезонах. Мелочь охотно залезает внутрь покрышек, на лестницы и турники — и так же охотно осматривает стопки камня для ограждений, сложенные неподалёку. Завтра я поеду за обоями — два рулона, стволы деревьев, растиражированный узор, ткань с ним была вместо декораций на концерте Эми Макдональд пару лет назад. Те же обои, что наклеены на одну из стен моей комнаты в Александровской. Знаешь, это какая-то упорная и семейная, кажется, традиция — нежелание отказываться от раз найденного. Когда мне было двенадцать и тоже шла двойная, разделённая границей жизнь, папа оклеил одинаковым светло-синим мою комнату в Городе (её я любила) и в городе В. (её я ненавидела, как весь тот период). Затем, чтобы "когда проснёшься, было непонятно, где ты". К вопросу о двенадцати — я читаю "Повелителя мух", со вторника. И думаю, что читать следовало бы полжизни назад, ну да лучше поздно, чем ещё позже. Пока жизнь мальчишек похожа на события с острова Нет-И-Не-Будет, только со зловещим оттенком и запахом горелого мяса. Я заглянула на самую последнюю страницу, выхватила имена, но не стала вчитываться и теперь стараюсь забыть. Если верить картам, то через три квартала от меня находится пляж. Само море ещё ближе, сразу с другой стороны дома, где пока стоят занавешенные катеры и виднеются голые стволы яхт. Полуостров — я живу на его восточном краю, а пляж расположен на западном. Путь туда занимает две длинные песни и четыре перехода дороги. На песке волнами лежит тростниковая труха, выше по берегу пасутся белощёкие казарки. Перед детским городком и дорогой, уходящей вдоль по берегу, установлен столб, на котором, повыше таблички "Остров-Паром", стоит огромная раскрашенная чайка из дерева. На спине у чайки деревянной переступает лапами чайка настоящая. Когда наступает ровно восемь часов вечера, предзакатное жёлтое солнце повисает в проходе между домами с той стороны двора, вровень крыш. И тогда свет от окна образует прямоугольник экрана — там, на белых шкафах и кухонной плитке. И выходит моя тень, и я с ней танцую под какую-то свежую, светлую, радостно-неосмысленную музыку, подслушанную в сети. Тень похожа на меня, только скользит легче и легче делит мир на чёрное и белое. Потом мы пьём здоровье друг друга, из-под ног выгибается лентой чёрно-белая кошка, и я почти не помню о том, что должна; и почти готова сложить все клетчатые списки бумажными самолётами, чтобы те улетали с балкона вслед солнцу. 30 +

Nacht und Nebel [ Saturday 17 Mar 2012 | 11:36 pm ] [ mood | hopeful ] NUIT ET BROUILLARD. 1955. ALAIN RESNAIS / THE MOVIE TITLE STILLS COLLECTION Тема концентрационных лагерей в кинематографе оказывается тем, к чему возвращаются постоянно: более или менее предсказуемым образом, показывая две с половиной истории, полагаясь на shock value самой действительности — там правда столько всего невозможно, невыносимо страшного, что зритель проглатывает сентиментальность, нарочитость, схематизм повествования. "Список Шиндлера", "Пианист", "Чтец" (это только недавние оскаровские победители, не говоря уже о меньших картинах) — с рассказами об этой стороне нацизма чаще всего выходит Голливуд, и рассказы, соответственно, выходят голливудские. И забывается, что сами события развивались в другой части света, что убийцы и убитые были европейцами. Не имею в виду, будто волны эмиграции и мемуары выживших не внесли свою лепту в американскую версию явления, но смею предположить, что те, для кого Треблинка, Дранси и Маутхаузен остаются названиями соседних городков, не могут вспоминать о собственной истории лишь временами. Тут должно быть ближе к коже, должно быть подробнее и сложнее — быть ещё, если это возможно, хуже. Документальный фильм Алена Рене "Ночь и туман" вышел в 1955 году, через десять лет после освобождения лагерей. "Ночь и туман" — Nacht und Nebel, название декрета, по которому сперва арестовывали инакомыслящих политически активных граждан на территории Германии и оккупированных стран; впоследствии он распространился на всех арестантов, "живых, спустя восемь дней после заключения под стражу". Количество погибших до сих пор не установлено даже приблизительно. В картине Рене нет частных историй, нет имён, нет виноватых. Есть заросшие травой лагерные плацы, пустые бараки, множество архивных фотографий и съёмок. Голос за кадром всего лишь рассказывает о том, как создавались архитектурные проекты сторожевых вышек, крематориев и домов для офицеров. Как внутри лагеря возникала собственная модель города (лагеря и были городами, с населением в десятки, а то и сотни тысяч), где параллельно иерархии тюремно-назначенной создавалась внутренняя, социальная. Рассказывает о больнице, где никто никогда не поправлялся, о борделе, жительниц которого кормили чуть лучше, но умирали они так же, как и все остальные. О тюрьме внутри самого лагеря — эдакая шкатулка в шкатулке. "Мужчин и женщин держали в клетках, в которых они не могли ни лечь, ни встать. (Тут в кадре появляются уличные выходы вентиляционных шахт.) Камеры не были оборудованы звукоизоляцией", — выдержав паузу, продолжает спокойный голос за кадром. Вы понимаете? Нет, вы понимаете?! Показывают красный кирпич, зелень травы, синеву неба, развеянный пепел, а, кажется, я их слышу — те крики. В обычном, не документальном кино нацисты непременно оказываются винтиками идеально работающей машины, гладко выбритыми, подтянутыми, брезгливо-презрительными. Зрителю эффектно подают результат кропотливой и гадкой работы, которой не видно и, стало быть, не было. "Ночь и туман" показывает, что было не так, было не вдруг. Ухоженных горожан, завитых, в пальто и шляпах грузят в теплушки, и люди не сопротивляются, но не из страха, а потому, что страха ещё нет — они задают какие-то вопросы конвоирам, помогают задвигать за собою двери, машут рукой из окна, когда поезд отходит. Несколькими минутами ранее на платформе, среди обычной вокзальной сутолоки, стояла пара, и он гладил её по голове, и им никто не мешал. Наверное, правда в том, что всякий ужас начинается постепенно, незаметно, движется тихими шажками в ночном тумане, и перестаём замечать разницу, потому что разница со вчершним днём невелика. Ниже несколько кадров из фильма. Два из них иллюстрируют практичность устроителей лагерей: непонятная рыхлая масса — это женские волосы, из которых потом делали ткань, пятнадцать пфенингов за метр; а куски пергамента на столе — это татуировки заключённых. Во Франции последние пятнадцать лет "Ночь и туман" является частью школьной программы. Да, почему нет. Делают же прививки от гепатита и кори — почему не делать прививок от ненависти. ( We pretend it all happened only once, at a given time and place. ) Фильмография: Nuit et brouillard ("Ночь и туман"), Франция, 1955. Режиссёр Ален Рене. (На IMDb.) 1 +

Памятник надежде [ Monday 5 Mar 2012 | 8:19 pm ] [ mood | listless ] Писать следует сейчас или забыть об этом: вдруг оказалось, время не только кольцевое, за февралём март, но и линейное тоже. Кто не успел, тот опоздал. Наверное, я, со скидкой на страну постоянного проживания, и есть то самое гражданское общество [плюшевых зверей], которое проснулось и рассердилось: первые выборы в декабре, за ними — первый митинг, первое шествие, ещё одно голосование "против", работа наблюдателя. И сейчас остаются смешанные чувства, потому что да, я была честна с собою, да, я сделала всё, что собиралась сделать, и что может выполнить средний гражданин, не избравший политику своей профессией. И я не жалею о том, как распорядилась бюллетенями, и я помню, как радовалась, когда оказалось, что перед посольством мне стоять не одной. И морозное шествие по туристско-историческим местам Петербурга оставило ободряющее впечатление единства. И у меня был хороший участок, без видимых нарушений, с результатами, с которыми я могла бы жить. Отчего же так гадко. УИК № 4566. 5 МАРТА 2012. КАТЕРИНА КОТТОНЕН / ИЗБИРКОМ Хотя все давно знали, чем оно кончится, хотя в конце сентября нам на это намекнули официально, хотя ставки заключались только на "В один тур или в два тура?", хотелось перемен. Мучительно хотелось перемен. Заедало Цоя в колонках на площадях, русский рок восьмидесятых кричал слова, которые однажды подействовали, так почему не снова?.. Казалось, достаточно сказать правду — и морок рассеется. Циркулярная пила остановится в полуметре от привязанной героини, горшочек перестанет варить, судья обнимется с подконвойным, весна наступит не только по календарю. Все станут говорить "Спасибо", "Пожалуйста" и "Извините". Людей перестанут бить, когда они пытаются взять то, что принадлежит им по праву. Можно будет целоваться с кем угодно. Не станет причин бояться. Я не знаю, что дальше. Я только знаю, что так, как прежде, невозможно. Ведь, на самом деле, это не человек защищает свои первоначальные ценности, а ценности становятся его, его личными, когда он их защищает. И ещё: как писал Маклюэн, medium is the message — даже если бы вдруг я поддерживала политику бывшего и будущего президента (прямо The Once and Future King) по сути, формы, в которых она воплощается на самом зримом уровне, отталкивают достаточно сильно. Я не знаю, что дальше. Я слушаю Анну Герман — она поёт о московских метелях, смелости и говорит: "Нужно быть спокойным и упрямым". 6 +

Дорогая [ Thursday 23 Feb 2012 | 11:32 pm ] [ mood | soft ] UNTITLED (DARLING). NOVEMBER 1, 2011. AUTHOR UNKNOWN / MAKING_PIES Пусть будет именно этот снимок — как дань собственным идеалам времён нашего знакомства, как свидетельство любви ко всему нежному, девичьему, женственному, как доказательство отменного вкуса той, письма к которой я начинаю обращением в одно слово: "Дорогая". Тут можно с лёгкостью установить начало: первое сентября 2002 года, четырнадцать лет (нет, правда?!), девочка в джинсах клёш, лёгкой курточке, хитроумно сшитой из заплаток густо-зелёного цвета, фенечки на обеих руках, большой чёрный фотоаппарат на шее. Вот так ты вошла в мою жизнь, но, говорят, будто существовала и прежде: с 23-го февраля 1988 года, когда родилась в Вильнюсе, сказочном городе, увитом плющом. С днём рождения, милый друг. Мне сейчас удивительно и чуть страшно, что через несколько месяцев нашему знакомству исполнится десять лет, потому что всё было вчера, всё осталось навсегда — гуляньем по Петергофу и набережной Фонтанки, дворами Караванной, кефиром и бубликами, прогулянными парами, одолженными конспектами, едкими шутками, попытками овладеть гитарой (ты) и губною гармошкой (я). Как нас шатало, как искали себя, как меняли радугу на белое и красное, розовое и чёрное — с решительностью и юношеским запалом, не боясь отказываться и осуждать. (Чуть позже, когда мне было шестнадцать, вышел синхронный, культовый фильм "Дрянные девчонки", и о, как я радовалась, вспоминая тебя и Машеньку.) Тем чудеснее сознавать, что наши с тобой отношения так и не поменялись; разве что, со временем я научилась ценить их чуть больше. Ты же знаешь, что я здесь из-за тебя. Знаешь? И тогда, выходит, обязана тебе сотней следующих волшебных знакомств, каждое из которых тоже к чему-то ведёт — получается калейдоскоп, любимая игрушка детства: ты капитан корабля, ушедшего в плавание по стране самоцветов. Я желаю тебе счастья. Мне кажется, ты поймёшь, что с ним делать. Желаю удачи, того тепла, когда рядом с тобою самые-самые главные люди и звери. Желаю кулинарных находок и фотографических открытий. Желаю, чтобы сбывалось задуманное. Желаю прижиться на новом месте — кажется, с Холмсом, верным псом, "мини" и прогулками по вересковым пустошам ты на правильном пути. Желаю получать от жизни удовольствие — не исключено, что она именно для того и существует. Желаю. Целую. Люблю. 2 +

История советского кино [ Wednesday 22 Feb 2012 | 1:03 am ] [ mood | good ] С одноимённым произведением получается странная смесь впечатлений — возможно, это уместно и отражает предмет. Нея Марковна Зоркая написала "Историю советского кино", толстенную (544 страницы) книгу альбомного формата, которая была издана в 2005 году. Предыдущие аналогичные исследования, по словам автора, датированы 1960–1970 годами и, естественно, не рассказывают о советском кинематографе последующих десятилетий — даже если предположить, что идеология и стиль тех прежних исследований оказались бы сейчас приемлемы. То есть книга Зоркой востребована, актуальна и, в общем, в силу своего предмета интересна. Но это не вполне научный труд. Он больше походит на публикацию лекций. Оценочно-эмоциональный текст; особенно оно бросается в глаза в самом начале, когда автор говорит о кинематографе последних лет империи. Когда речь идёт о более позднем времени, то эмоциональность окрашивается убедительностью очевидца, а тут, кажется, читаешь пересказ из хрестоматии для начальных классов: "отважные русские новички", "благородный первопроходец", «женщина незаурядная, умная, настоящая "хозяйка"», "ловцы душ для кинематографа". Фразы типа "В белом кисейном уборе, в цветах, как живая, лежит та, чью застенчивую улыбку и печальные глаза полюбила вся Россия" (о Вере Холодной). Хочется больше фактов и меньше эпитетов, больше цитат из официальных документов и записей современников. Хочется решать самому. Среди других повторяющихся особенностей — склонность указывать на "чисто русское", "истинно славянское", зачастую в тех местах, где такие описания ничем не вызваны (например, характеризуется прямой нос или сравнительно обычное общечеловеческое поведение). Это славно и хорошо, наверное, что автор гордится славянским и русским, но зачем же подчёркивать везде где ни попадя. Не говоря уже о возникающей потребности уточнить, что является "чисто русским", а что — не очень чисто. И почему. Ближе к концу книги Зоркая, описав в подробностях несовершенства советской системы кинопроизводства, с большей горечью пишет о том, что последовало за развалом Союза. Любопытно здесь то, что пишет она об этих переменах, преимущественно экономического свойства, используя ту самую советскую лексику: "сомнительные дельцы", «талант противился морали "рыночных отношений"» и так далее. Если попытаться выразить поднявшуюся во мне от этой книги сумятицу кратко, то дело в том, что кажется, будто о настоящем времени пишет человек из прошлого — со всеми вытекающими, стилистическими и вкусовыми, разночтениями. Что же касается истории советского кино, то здесь меня порадовал (кроме шуток!) вывод из следующего куска текста: Датой рождения советского кино признано 27 августа 1919 года <...>. Вся дальнейшая история советского кинематографа, его административно-организационного и творческого становления — это неотвратимое движение от свободного, предпринимательского к государственному, централизованному, к превращению в послушное идеологическое и пропагандистское орудие советской власти и коммунистической партии. (Н. М. Зоркая, "История советского кино") И дальше: С первых дней новой власти начала осуществляться принципиальная установка, которая вскоре будет названа "ленинской политикой в области кино", "политикой партии в кинематографе". Исключительно важно значение её для формирования, развития, расцвета, кризиса и краха советского кинематографа, для всех процессов жизни его в течение семи десятилетий: с 1919-го по 1991-й. Самыми краткими словами определим эту установку как пропаганду советской идеологии. (Там же, курсив автора) То есть советский кинематограф был продолжением советского государства, плотью от плоти его, его отражением; и если так, то в равной степени он был обречён. Относиться к развалу Советского Союза можно как к смерти злодея или близкого человека, но сейчас, отсюда оно всё выглядит по-хорошему неизбежным, как любой прорыв свободной воли. И крах кинопроизводства был попросту неминуемым следствием краха государства. И если так, то не о чем грустить. Грустить вообще не о чем, понимаете? 6 +

Адреналин [ Tuesday 21 Feb 2012 | 11:35 pm ] [ mood | stressed ] SOFIA ACHAVAL & THIBAULT DE MONTAIGU. PARIS. JANUARY 19, 2009. AUTHOR UNKNOWN / THE SELBY И все молчат с таким видом, как будто им есть что сказать. 23 +

Что происходит, когда ты об этом не помнишь [ Monday 20 Feb 2012 | 10:23 pm ] [ mood | contemplative ] В первый раз я пыталась вести дневник в десять лет. Мне было немного совестно, что я его не веду — мне это представлялось недостаточным соответствием правилам хорошего тона. Следует есть вилкой и ножом, хлеб брать руками, птицу — тоже, благодарить, когда выходишь из-за стола, всегда говорить "пожалуйста", иметь чистые уши и ногти и вести дневник. Такое представление о норме происходило откуда-то из литературы девятнадцатого века, но никак не из окружения. Что, впрочем, мне совершенно не мешало. Попытка пришлась на третью летнюю смену в "Зеркальном". У меня была толстая, пятьдесят две страницы, тетрадка в мелкую клетку, куда в течение четырёх дней я честно записывала собственные впечатления и перечисляла события. Дело это было мучительным, не помогали даже наклейки с муми-троллями в теле текста. Во-первых, было непривычно писать не для школы, да ещё и во время каникул. Во-вторых, было непонятно, о чём писать. Тут же ещё вставал во весь рост внутренний цензор, потому что автору не хватало храбрости, честности, но вот осторожности было в достатке — что приводит нас к пункту "в-третьих". В-третьих, я твёрдо знала, что дневник, написанный для себя лично, обязательно попадёт в чужие руки. Будет прочитан, осмеян, замечена будет каждая грамматическая ошибка, возмущение вызовет всякое несовпадение взглядов, и так вплоть до отрицания, отчуждения, презрения. В третью летнюю смену отряд "Шашки-шахматы" жил в классах пустующей летом школы — кровати вместо парт, зелёные грифельные доски в торцах комнаты, широкие окна первого этажа, достаточно низкие, чтобы из них можно было вылезти на улицу и забраться обратно — что мы и делали. В нашем классе, среди прочих, жила девочка Рита. Тёмненькая, кудрявая, кареокая, с круглыми щеками. Она нечаянно стала изгоем. Мы были злые дети, нам нравилось быть злыми, и оружие наше было слово. Внутри кружка избранных "искусство стебаться" было лучшим и любимым увлечением — как бы так сказать, чтобы побольнее, чтобы в точку, чтобы ещё и смешно. Внутри кружка же никто на это не обижался — следовало не обидеться, а ответить, вызвать восхищение условного противника, смех. Как бы подразумевалось, что всё это понарошку. Рита же расстраивалась по-настоящему, до слёз. Конечно, нами это воспринималось как проявление слабости. Стая шумела, фыркала, не подпускала. В какой-то момент, когда Риты не было в классе, наше внимание привлекла клеёнчатая тетрадь (зеленовато-коричневая, с переливом, на металлической спирали), лежавшая на открытой полке внутри её тубочки. Это был дневник. В дневнике Рита писала ровно то, что может писать обиженный человек десяти лет от роду, когда ему не с кем этим поделиться и некогда успокоиться. Для обидчиков, безусловно, нелестное. С грамматическими ошибками. С отсутствием логики переходов. С повышенной эмоциональностью. Беспомощное и тоже злое. Вторая моя попытка вести дневник была годом позже, в начале шестого класса. У меня была по-собачьи пышная стрижка каре, короткий чёрный сарафан, тёмно-коричневые туфли на платформе и вечный беспорядок в комнате с ещё детскими обоями — белорусские, какие-то кривые мультипликационные львы на желтовато-бежевом фоне, моё решительное "фу!" по возвращении из "Зеркального" же. Во второй раз я лучше представляла, о чём нужно писать, и так же чётко осознавала, что писать об этом не могу. Даже если написанное не попадёт в чужие руки. Я не представляла, как девичьи записи о неразделённой любви (естественно) могут быть не жалкими. Как читатель я была подготовлена куда лучше — мне делалось неприятно от собственных строк. Сейчас — на самом деле, не "сейчас", а ещё с лета — время выходит дырчатым. Дневник (ведь, если ты пишешь ежедневно, то блог и есть дневник) оказывается полупустым. Без подсказок, я решительно не помню, что делала в сентябре. Ноябре. Шестого января. В четверг. Сегодня. Кажется, я встала утром, чтобы написать две рецензии, три рассказа, главу из повести, повесть, но вот передо мной стопка книг и пустые страницы. Чтобы прочесть статью и перевод и сделать его анализ — но вот нетронутые карандашом распечатки. Чтобы сказать тебе, как я люблю тебя, но мне, по-прежнему, этого страшно. Чтобы взобраться на гору Парнас и дразнить крылатого коня золотым яблоком с той старой надписью — но под ногами нижний снег, а не верхний. Л., ты спрашивала, как заставить себя писать. Может, заставлять себя и не надо, но тогда нужно свыкнуться с судьбою беспамятства, смеси впечатлений, и крепко надеяться, что река не меняет вод. Но мы же знаем, что это неправда. Тут только вопрос, а хватит ли храбрости и достанет ли нам упрямства. 2 +

Выплывет? [ Thursday 16 Feb 2012 | 11:30 pm ] [ mood | working ] Одна из редких в книге шуток и чуть ли не единственная запомнившаяся: Конечно, беды братьев Васильевых возникли не в казахстанской дали, а раньше. Друзья вспоминали грустную фразу Георгия Николаевича: "Мы выкормили слона и принуждены будем кормить его всю жизнь". (Н. М. Зоркая, "История советского кино") "Братья" Васильевы — Георгий Николаевич Васильев и Сергей Дмитриевич Васильев, режиссёры "Чапаева"; "казахстанская даль" — эвакуация; "слон" — собственно "Чапаев". +

Все мы вышли из разных шинелей [ Wednesday 15 Feb 2012 | 11:12 pm ] [ mood | geeky ] Пропагандистско-демагогическая казуистика сталинизма, все эти "антагонистические" и "неантагонистические" классы, "прослойки" и прочее — лишь уточнения для вечной темы вражеской подрывной работы. "Классовый враг" — это понятие в 1930-х годах безгранично расширяется. Враг — оппозиционер, меньшевик, уклонист, космополит, любой инакомыслящий по подозрению — интеллигент. (Н. М. Зоркая, "История советского кино") С одной стороны, чему тут удивляться, а с другой — пользоваться эхом "диктатуры пролетариата" по-советски сейчас так же нелепо, как готовить на примусе. Остаётся жестокая довольно надежда, что сложившиеся любители этих методов однажды просто вымрут. +

Цой жив [ Monday 13 Feb 2012 | 10:38 pm ] [ mood | off to bed ] НАДПИСИ НА ВНУТРЕННЕЙ СТОРОНЕ ОДНОЙ ИЗ КАБИНОК ДАМСКОЙ УБОРНОЙ. УНИВЕРСИТЕТ ХЕЛЬСИНКИ, "ЛЕСНОЙ ДОМ", ПЕРВЫЙ ЭТАЖ. 13 ФЕВРАЛЯ 2012. КАТЕРИНА КОТТОНЕН / KOTTONEN Эта фотография отвратительного качества была, по традиции, сделана в одной из университетских уборных. Точнее, в угловой кабинке (сразу слева от входа) на первом этаже родного корпуса. Эта фотография посвящается лично katerinaavg и making_pies, а также другим борцам невидимого фронта — да не пропадут их голоса в грохоте Рейхенбахского водопада. 29 +

Отражения [ Monday 13 Feb 2012 | 10:06 pm ] [ mood | content ] Ylipäätään ei ole syytä pyrkiä liian pitkälle ymmärtämään elokuvaa rationaalisesti, se saa vain katsojan tuntemaan itsensä tyhmäksi ja luulemaan, että siellä on jotakin salattua jota vain hän ei pysty käsittämään. (Ywe Jalander, arvostelu Andrei Tarkovskin "Peilistä") В общем-то, нет причин изо всех сил стремиться постичь фильм рассудком — это только заставит зрителя чувствовать себя дураком, от которого будто бы ускользает некая тайна, понятная всем остальным. (Уве Яландер, рецензия на "Зеркало" Андрея Тарковского) +

And that's just before breakfast! [ Saturday 11 Feb 2012 | 8:31 pm ] [ mood | okay ] ...In the post-medieval world, half-Christian, half-pagan, and not in the least rationalistic in our sense of the word, it was not only possible but for persons of any intelligence almost a matter of course to entertain two or three apparently inconsistent attitudes or values at the same time. (John Dover Wilson, introduction to Richard III by William Shakespeare) В возникшем после Средневековья мире, наполовину христианском, наполовину языческом и ни капли не рациональном в нашем понимании этого слова, было обыкновенным — а для людей учёных почти обязательным — одновременно придерживаться нескольких явно несовместимых точек зрения. (Джон Довер Уилсон, предисловие к "Ричарду III" Уильяма Шекспира) +

Однажды в студёную зимнюю пору [ Sunday 5 Feb 2012 | 5:11 pm ] [ mood | calm ] МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (УПЫРИ ГОЛОСУЮТ ЗА ПУТИНА). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (ЕЩЁ РАЗ НАДУЕТЕ, ЛОПНУ!). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС Странным, волшебным почти образом оказывается, что не нужно себя ни в чём убеждать. Как-то, — как, наверное, бывает только в крайних случаях — "они" защищают сомнительные ценности отталкивающими методами, а каждый из "нас" выходит на улицу, чтобы там стало на одного человека больше, чтобы смотреть на лица, чтобы читать и смеяться, чтобы получить эту прививку, после которой куда сложнее бездействовать или бояться. Четвёртого декабря я впервые ходила на выборы. Пятого мне стало в первый раз по-настоящему интересно следить за политическими новостями: до того всё это казалось медленным и печальным переливанием из пустого в порожнее, прихлёбыванием кухонного чая, остывшего в семидесятые, упражнениями в точности диагноза в полное отсутствие лекарств. И вдруг эта сторона жизни оказалась захватывающей, немного страшной и о, какой настоящей. Десятого декабря я участвовала в своём первом митинге — крошечном, случайном, из пяти человек, решившихся стоять под градом у ворот российского посольства. Время от времени на улице возникал чёрный джип с дипломатическими номерами, замерзала каша под ногами, присутствующие интересовались друг другом и фотографировались на память. Это было для себя лично, нежелание и невозможность оказаться в стороне, без надежды на что-либо повлиять. Вчера было моё первое шествие. Было очень холодно, довольно бестолково, и солнечно, и весело, и смешение поколений, идей, ценностей, и самый центр Города — то есть сам Город. Скорее тихо, чем громко, но с ощущением важности, которая определяет поведение. Будем считать, что так приближают весну. МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (ДОЛОЙ В. ПУТИНА!). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (НА БЕЛИНСКОГО). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС Мы с Киркой готовились — как готовятся дилетанты: неумело, но очень искренне. Так, мой друг пустил в ход свои навыки художника-технолога сцены, отрез небесной материи для занавеса и пульверизатор; я вспомнила о собственном псведофилософском образовании, оксфордском словаре крылатых фраз и выражений, а также классике антиутопий. В итоге, мы шли под транспарантом с надписью "СВОБОДА — ПРАВО ГОВОРИТЬ, ЧТО 2 + 2 = 4. ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ СЛЕДУЕТ". Следует признать, что шли мы под этим транспарантом недолго, потому что в решающий момент ткань слезла с двух деталей подрамника ("палки"), приобретённых в лавке с товарами для художника, на Марата. Однако память о Феаноре останется с нами: Кирка: Юра сказал, что [транспарант] у нас недостаточно боевой, и решил добавить краски. Чтоб получилось что-то в духе "Секс Пистолз". А я вспоминала медитативные практики. Я, заинтересованно смотрю. Кирка: Знаешь, когда нужно иероглиф написать правильно... Я: И тем самым достигнуть просветления? Кирка: Да. Слово "свобода" у меня получилось вырезать с третьего раза. Я вырезала его и думала о смыслах. Ещё Юра заметил, что с нашим транспарантом — небесно-синего цвета, с грязно-чёрной размытой надписью — должен идти голубой анархист. Я: Мне такое не приходило в голову. Но, знаешь, я не против. Кирка: Ага. Особенно, учитывая, что с ним идём мы. Я: Как мы его назовём? Кирка: Как-нибудь по-эльфийски. Я: Феанором. МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (ВИД ОТ ИНЖЕНЕРНОГО ЗАМКА). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (РОССИЯ БЕЗ ПУТ!). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС Точно сказать, сколько было участников, довольно сложно. Внутри толпы слышались разные числа: от пяти-семи до пятнадцати. Мои самые оптимистические предположения сводились к десяти тысячам — если сложить участников двух синхронных митингов, проходивших двадцать четвёртого, то получалось как раз столько. В любом случае, все озвучивали только предположения; на выбранном маршруте шествия не было очень длинных прямых отрезков, ощущение, что людей больше, чем казалось поначалу, возникло только на набережной — и подтвердилось сейчас, когда я посмотрела пару видеозаписей с шествия и выяснилось, что отдельные группы шли далеко впереди и что разрывы между сгустками граждан были ощутимы. Заявленные организаторами 20–30 тысяч остаются явным преувеличением, завленные милицией 3–5 — явным преуменьшением, оценки журналистов в 12–15 похожи на правду. Даже так это остаётся самым большим петербургским "оппозиционным" мероприятием с начала последнего времени. Если вспомнить, как скверно всё было устроено в прошлый раз (на одной сцене развернулась "Справедливая Россия", включив свой гимн и не пропуская никого больше; с другой — что-то кричали националисты), то почти хочется не заострять внимание на поведении отдельных организаций, которые всё же вышли с партийной и прочей символикой, хотя была договорённость так не поступать. На митинг, который всё не желал начаться, мы не остались, минут двадцать потоптавшись у сцены под звуки официального Цоя и грубоватые женские крики "Полиция! Отодвиньте заграждения, дайте людям пройти к сцене сбоку!". Я предположила, что Конюшенная площадь была выбрана в качестве финальной точки потому, что тут отпевали Пушкина, который, как известно, наше всё. За сценой, поперёк площади, где уже было полупустынно, стояла шеренга то ли курсантов (судя по росту), то ли солдат внутренних войск. Чёрные тулупы, бронежилеты, маски светлой шерсти, закрывающие лицо до переносицы, толстые серые штаны на вате и завязанные шапки-ушанки — больше всего они походили на регулировщиков улиц блокадного города. Каждый первый смотрел в сторону Спаса, каждый второй — на Конюшенную; стояли они через метр, эдакими тумбочками. Кирка заметила, что тут было бы хорошо сыграть "в ручеёк" — что я и сделала, пробежав змейкой между тулупами. Тулупы постепенно оборачивались, Кирка с Ромой смеялись, солнце и синее небо, помахав на прощание линии охраны, я закончила своё дело, и мы ушли с площади. В небе продолжал стрекотать вертолёт, и в нём наверняка знали, сколько именно людей вышло на улицы. МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (У СПАСА НА КРОВИ). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС МИТИНГ ЗА "ЧЕСТНЫЕ ВЫБОРЫ" (ГОЛУБОЙ ВЕРТОЛЁТ). САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 4 ФЕВРАЛЯ 2012. SALIMASAFAROVA / РИДУС 16 +

Anything you can do I can do better! [ Sunday 29 Jan 2012 | 2:20 pm ] [ mood | rushed ] Кирка: Белая ночь — это такая ночь, когда дамы приглашают кавалеров. *          *          * Я пошла в строительный магазин, чтобы спросить лекарство от скрипящей двери. Мне выдали баллончик с маслом для чистки оружия. Теперь я вооружена и очень опасна. 2 +

Хочешь, я расскажу тебе сказку? [ Sunday 22 Jan 2012 | 5:49 pm ] [ mood | let's make it rhyme ] I don't know what childhood innocence is supposed to mean. Children are unexperienced, but they are not innocent. Childhood can be a terrible time of life. No kid wants to stay a kid. It is only adults who have forgotten who say, 'If only I could be a kid again.' The fantasy of childhood is to be an adult. (Judy Bloom, quoted in Mark I. West, Trust Your Children: Voices Against Censorship in Children's Literature) Я не знаю, что призвана означать "детская невинность". Дети неопытны, но не невинны. Детство может быть ужасной порою жизни. Ни один ребёнок не желает оставаться ребёнком. Это только взрослые, которые успели забыть, говорят: "Ах, если бы вновь оказаться ребёнком". Основная детская мечта — быть взрослым. (Джуди Блум, цитируется по Марку И. Весту, "Доверяйте своим детям. Голоса против цензуры в детской литературе") Ещё: As Joan Aiken said: 'What terrifies one child may seem merely comic to another, or may be completely ignored; one can't legislate for fear' <...>. Therefore, she goes on: 'Exercising any degree of control over the kind of books written for or read by children is a highly doubtful policy.' That may be so in principle, but in practice, children's books are relatively vulnerable to acts of censorship because people in general feel confident of their authority to intervene. <...> Generally, however, the logic of censorship is often unclear. Does reading about, teenage sexual activity for example, encourage such activity, or is ignorance of such activity actually more dangerous? Very often, it seems that it is the adults who are protecting themselves, or their idea of childhood. (Peter Hunt, 'Instruction and Delight') Как заметила Джоан Айкен, "То, что пугает одного ребёнка, для другого может быть просто забавным или вообще пройти незамеченным; страх не поддаётся регулированию". <...> Потому она продолжает: "Осуществление какого-либо контроля над тем, что за книги пишутся для детей и читаются ими, остаётся весьма сомнительным подходом". Это может быть так в теории, но на практике детские книги часто подвержены цензуре — уже потому, что широкие массы людей уверены в своих судейских полномочиях. <...> Однако общая логика этой цензуры остаётся неясной. Побуждает ли чтение о каком-либо предмете — например, подростковом сексе — к подражанию, или наоборот, незнание предмета оказывается более опасным? Зачастую складывается впечатление, что взрослые стремятся защитить себя — или собственное представление о детстве. (Питер Хант, "Обучение и развлечение") И, наконец: As Roald Dahl proved, adults can use children's books to share a pleasure in anarchy or vulgarity that they might not otherwise be able to express. (Ibidum) Как доказал Роальд Даль, взрослые могут использовать детские книги, чтобы делиться радостями вульгарности и непослушания, — тем, чего иначе им, пожалуй, не выразить. (Там же) 4 +

Ося, купаться! [ Friday 20 Jan 2012 | 11:54 pm ] [ mood | amused ] Идём с папой через мост: с Лауттасаари, Острова-Парома, острова-трамплина, в сторону центра. Мост высокий, долгий, снизу мрачно плещется зеленоватое море, сверху задувает белый ветер. Папа: Не очень так водичка. Купаться не хочется. Я хмыкаю в ответ. Папа: А в России вчера Крещение было. И всеобщее поветрие: все полезли в воду. Даже N. N. рассказал, что окунался. Я: Да ну? Папа: Да. Все. Взрослые, дети. Нырком и в полынью. Я, после паузы: А ведь всё равно где, да? Везде можно? Папа: Да, везде можно. Вода в это время везде святая. В том числе, которая из-под крана. Официально объявили часы даже. Я: По московскому? Папа: Да. С восемнадцати ноль-ноль и до пяти ровно — по Москве — из-под крана течёт святая вода. 4 +

Входит и выходит из роли [ Friday 20 Jan 2012 | 8:56 pm ] [ mood | drained ] У меня звонит телефон. Это люди, с которыми я связана кровными узами. Им что-то надо. Они имеют на это право. Я буду гнусавить, отбрыкиваться, просаживать минуты жизни и эфира, тянуть гласные и потом, согласившись на неизбежное, отказавшись от всего остального, взбивать собеседнику доброе расположение духа — я ненавижу, когда бросают трубки или буркают на прощание. Я живу в подвешенном состоянии: кажется, я уже не успеваю то, что нужно сделать к понедельнику, вторнику, среде, выходным, далее везде. Точнее, я бы наверняка успела, если бы плюнула на все не обязательные занятия — но приятны именно они; если я провожу в амплуа хорошей девочки дольше, чем сутки, случается жестокая детоксикация, организм выворачивает как в комнате смеха, по зеркалам выступает испарина слёз, истерически подрагивает стиральная машина, перешедшая в режим полоскания и отжима. Тут бы надо винить погоду, слабость характера, двоюродную прабабку (дуру старую), опаздывающие поезда и общее несовершенство жизни. Только вот, я так во всё это не верю; и хорошо у меня выходит единственно то, чего я действительно хочу. А если не выходит — значит, не больно-то и хотелось. +

Помесь такса с дворняжкой [ Sunday 15 Jan 2012 | 2:31 pm ] [ mood | blah ] Но когда один человек уходит, выздоравливает или повесился, другой человек через несколько лет собирает в мешки оперенье его, всё шмотьё: белоснежные крылья, пальто и штаны — и выносит на лестницу, и спускается к мусоросборнику — и на сердце его легко. ...На помойке выпал снег, и бомжей обрадовал: у лисы любимых нет, ей они без надобы. Как от них лиса устала, и во сне не рассказать: четырёх сторон ей мало, надо пятый свет искать. Но, прощаясь, говорила (я, точнее, говорил): — Тех, которых я любила, я действительно любил. — Дорогой автоответчик, ты прости меня за ложь, (ты потом на человечий сам меня переведешь). Ни английский я не знаю, ни на русском не пою, я на ломаном туманном тут с тобою говорю. Жили-были эти люди, неродная мне семья, я надеюсь, снова будет кто-то счастлив без меня. Длится долгое свиданье, слёз прощальных — полон рот. — Дорогие, до свиданья, здравствуй, жопа, Новый год. (Дмитрий Воденников, "Небесная лиса улетает в небеса") Полностью читается здесь. За наводку спасибо premios. +

navigation [ viewing | most recent entries ] [ go | earlier ]